Psycho

Полчаса на автобусе и час на метро в один конец. Да ещё в субботу и к первой паре. Поначалу знакомые удивлялись: “нужны тебе эти копейки за семинарские занятия”, а потом смирились и только изредка подкалывали: “ну, как там твой Ромео-первокурсник?”. Призывая на помощь все свои навыки психолога, она старательно отшучивалась, пытаясь не допустить волны румянца на щеках. На самом деле, первоначально возникший интерес был чисто профессиональным. На его рисунки она обратила внимание сразу, как только они легли на стол кафедры. Казалось, что они выбивались, вылезали из серой кучи карандашных отмазок по стандартному заданию начального курса общей психологии: нарисовать себя в образе зверька, смотря на себя глазами окружающих. Полтора часа дороги домой и все следующие выходные она старалась честно, как её саму когда-то учили, проанализировать материал. Что-то не складывалось, ускользало. Ну да, незавершённое формирование чёткой сексуальной позиции – зверёк-то не пойми что: тонкая талия, хрупкие плечики, длинные волнистые локоны, пятикопеечные глаза и, вот уж действительно, не-пришей-кобыле, неуместный и неуклюжий член. Парень прекрасно осознаёт, что вуаеризм в современном мире вышел за прежние границы, и, видимо, сам этого боится. Неужели так сильно? Все эти палки, копья, противотанковые ежи, расставленные вокруг несчастного зверька с членом наперевес… Нет, это не обычное юношеское “не подходи – убъёт”, здесь что-то другое. Всё расположено остриём к самому себе. Да ещё и подпись на самом верху, в центре, вверх тормашками и в зеркальном отражении. Как будто поставить такой автограф мог только кто-то, взирающий на мир свысока. Ну да, так и есть – “господь Бог”.
Постепенно, от занятия к занятию, картина прояснялась. Личное дело сухо рассказывало о хронической болезни и перенесённой в детстве операции. Естественно, белый билет и отчаянное усердие в учёбе. Как и полагается физически неуверенному в себе девственнику, подчёркнутое необращение внимания на девушек. И всё-таки…
Как-то раз, зимой, когда она, как всегда, опаздывая, взбежала на крыльцо учебного корпуса, огромная старая дверь, распахнувшись, чуть не сбила её с ног, и неуклюжая фигура в платье, торчащем из-под оренбургского платка, и огромных сапожищах, прохрипела: “Наталья Викторовна! Вы это, ну вообщем, бросьте, отстаньте от него. Не приставайте со своими экспериментами – он ведь врать не умеет. А Вам вряд ли понравится то, что Вы из него вытащите. Знете, Вы не одна на него глаз положили. Есть ещё и другие. И были…” – тут девушка осеклась, что-то пробубнила себе под нос, неизвестно чему вдруг усмехнулась и, неожиданно погладив воротник преподавательской шубы, побежала на лекцию, бросив напоследок: “Будьте осторожны, Вы ведь вся такая… пушистая”.
Весь день она обдумывала случившееся и к вечеру план исследования был готов. “Сегодня я хочу провести не совсем этичный эксперимент” – задорно провозгласила она, едва переступая порог его комнаты. Он, улыбаясь, отставил в сторону кофейник, подошёл к ней, обнял и чмокнул в лоб. Она почувствовала его напряженые руки, пытающиеся перенести её на кровать. “Подожди, я вовсе не это имела в виду” – смущённо-ласково произнесла она и, вытащив из сумки блокнот, протянула ему: “Нарисуй меня, а?” Её прокуренные пальцы ерошили его вихры, водя по кадыку карандашом, зажатым в другой руке. Пришлось сесть на кушетку и нарисовать правду: остановившаяся посреди перекрёстка машина, люди, толпящиеся у перехода и шуба с пушистым воротником, метрах в ста от них, лежащая прямо посреди дороги. “Я ничего не понимаю” – смеясь, сказала она – “ты рисуешь не меня, а шубу” и вдруг резко осеклась. Около года тому назад, произошла история, о которой на кафедре психологии старательно замалчивали. Особенно, после неоднократных посещений следователя. Студентка погибла, попав под машину. Следователь упорно настаивал на том, что её кто-то подтолкнул, мотивируя тем, что человек с такой высокой степенью близорукости, как он выразился, “не попрёт” через оживлённое шоссе без очков, а очки так и не были найдены. От следователя удалось скрыть то, что девушка была, по словам её подруг, “немного беременна”, и вполне возможно, что спешила она как раз из больницы напротив, покончив со своей внезапной беременностью. Точно никто не знал, ни что случилось, ни кто мог бы быть к этому причастен.
“Монстр” – пронеслось у неё в мыслях. “А я то, дура с докторской! Ведь знала и о кружке психологии в школе, и о его театре-студии. Обвёл меня вокруг пальца – “девственничек”! Это ж надо было, клюнуть на профессионального лицедея! Ну ладно, теперь, главное – спокойно и уверенно вывести его на чистую воду”.
– Скажи, у Светы – это был твой ребёнок?
Он пожал плечами:
– Откуда я знаю… и тебе-то какая разница… она сделала это сама, меня не спрашивала. Если бы я мог возвращаться вечером домой и, затаив дыхание, склоняться над кроваткой, где спит её ребёнок…
– Ты бы не смог. Чужой ребёнок это не для тебя. Ты собственник, и ты должен владеть всеми, иначе ты их со свету сживёшь.
– Сжить Свету со свету… так и вышло. Но ты не знаешь, ей пришлось бы выйти замуж за отца ребёнка, а она любила меня…
– Да что ты возомнил?! Сколько времени вы были знакомы?
– Достаточно долго, для того, чтобы научить её перебегать дорогу, где угодно…
Переведя взгляд с неё на рисунок и как-то резко ссутулившись, он буквально вывалился из комнаты. Она задумчиво собрала свои вещи и, аккуратно заперев дверь, спустилась вниз, на улицу. Многое надо было обдумать. И их неуставные отношения, и его история, и её, непонятно откуда взявшееся чувство вины.
Она решила пройтись пешком вдоль набережной. На противоположенной стороне, прижимаясь к парапету, маячила сутулая фигура. “Только бы не сделал ещё одну глупость!” Не обращая внимания на дорогу, она ринулась наперерез движению. Последним, что она увидела, был край оренбургского платка, показавшийся из открывшейся дверцы машины. Сапожищи постояли перед ней, а потом ушли прочь, оставив висеть где-то наверху, высоко в небе слова: “Прости, пушистик!”

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *

14 + fifteen =