Monthly Archives: June 2015

День шестой

Понимаешь, время никуда не уходило –
болталось браслетом часов на руке,
пряталось в кустах, там, где ты любила,
било новогодними курантами по голове,

разбирало буквы в спешащих строчках,
переставляло с места на место фотки,
подбирало имя новорождённой дочке,
наливало мне пива и вдогонку водки,

складывало самолётики из страниц календаря,
бегало за автобусами от любимых и к ним,
училось морщинить кожу (вот это зря),
уходило под утро от тебя к другим,

копошилось в истории, перелистывая века,
покупало размером больше «на вырост»,
закапывало друзей чтоб уж наверняка,
первому встречному сдавалось на милость,

шарахало посуду в такт секундной стрелке,
успевало проскочить в вагон метро,
билось головой о пол, потолок и стенки,
но приносило зарплату в кармане пальто,

собирало воду руками и заваривало чай,
улетало в бессонный отпуск на ночь,
создавало мир за неделю, просто чтоб не скучать,
крушило будильник утром субботним рано,

роняло на экран телевизора слёзы,
боялось пройти мимо заветной цели,
просыпаясь, теряло слова и звонило в розыск,
собирало монеты, марки и дни недели,

играло на фортепьянах, обгоняя пальцы,
подрезало машины на перекрёстках,
когда было одиноко, пускало постояльцев,
начинало ремонт и пачкалось извёсткой,

вспоминало правила родного языка –
как же это там было: ча-ща, жи-ши…
вот незадача и можно ли сказать,
что время стояло, а это мы ушли?

День пятый

Рядом с креслом, где ты сидела
лежит собака. Запах тела
выветривается в окно.
По телевизору идёт кино
из жизни животных – лучше сложно
придумать тему. И осторожно
косясь на мутный экран, зверь
лижет рану. Хлопает дверь
на кухню. Водопроводный кран
считает по каплям дни, наполняя
до линии следа губ стакан.
На подоконнике таракан влезает
в след твоей мокрой руки. Журнал
сохраняет отметки ногтя. Бал
теней на стене вокруг портрета,
где ты с собакой на море летом.

День четвёртый

Что было раньше, чем ты зажгла свет? –
кофта, которую не разглядеть,
спешка знакомства, старый завет
не дописан, не надо пока шелестеть

углами потрёпанных губ, подбирая
слова клятв, обещаний и имена
всех разлучённых с тобой. Темнота
не знала, что значит страх; умирая,

смотрела в окно, удивляясь – недавно
руки искали ответа, бесправно
плечи на топкий матрас опускались,
слова неожиданно глохли, двух спален

смежная дверь не давала покоя
обоим. И тот, кто сейчас с тобою
уйдёт и избавит тебя от вранья –
из местоимений остаются лишь «ты» да «я».

День третий

Для того, чтобы твёрдо стоять на своём,
сначала неплохо создать бы сушу.
Потом на ней можно любить вдвоём,
петь, работать, или бить баклуши.

При рассмотрении любая твердь
состоит из неглаженного халата,
сломанной пудренницы, окрика «зверь!»
и затхлого запаха. И когда ты,

наконец, привыкаешь к другим углам
взгляда, дома, наклона тела,
сетуешь на постоянный бедлам,
натыкаясь на тапочки то и дело,

глаз в темноте различает берег
без имени, флага и языка,
кудрявые склоны, траву и вереск
и мшистую поросль. Наверняка,

аборигенок вангоговских – можно,
поскольку ещё неприрученный вид:
движенья резки, глаза осторожны,
нос разукрашен. Посёлок разбит

из хижин. В каждой – тотем вождя.
Утром просыпаешься в тёплой жиже
усталый после любви дождя.
Падает взгляд на газету; ниже

видишь на стуле помятый халат,
тапочки, сломанных пудренниц гору,
в миске вонючий вчерашний салат,
слышишь стенанья туземного вздора…

День второй

Слова оставляют на бумаге тень
контуров губ, след убитого комара.
Сегодня второй (стихо)творения день –
воду от воды отделять пора.

Воздух привык разжижаться в дождь,
в начале лета предвидя осень,
когда её снова и снова ждёшь,
пот рукавом вытирая – очень
жарко, вторая сигнальная сдохла,
в чатах новая буква: «дабл-ять» –
приличия не позволяют (вздох) на
каждую строчку её вставлять.

Скоро перестанут стучать за окном
на дороге, в висках, в груди.
Вернусь домой, забудусь сном –
ты сможешь туда ко мне придти?

В искре зажигалки погаснут звёзды,
из блеска зрачков возгорится пламя.
Ты в другом полушарии куришь. Я взрослый –
знаю, что если ждать – то годами.

Насущная иллюзия

Если долго копаться в книгах, то
можно надыбить трёшку – кстати
заложенную меж страниц у станции метро,
там, где герои романа расстались.
Поскольку всю неделю предоставлен себе
(а деньги есть) – можно позвать друзей,
но на эту валюту в данной стране
ни в кабак, ни в кино – только сдать в музей.

Волк отличается тем, что пьёт
от собаки, что, как известно, лакает.
Мужчина, по обыкновению, бьёт.
Женщина – если верить преданью – ласкает.
Больше особых различий нет. Слова напоминают траву,
прорастающую на размоченной промокашке:
«От каждой по способностям – каждой по труду»
(сегодня в борделе у нас “promo-action”).

Последней ночью аритмия бьётся в стекло
очков, взгляд дрожит 120 в минуту;
срок мотылихи ближе к утру истёк, но
рядом с больным виском жужжит: «не забуду –
в квартире, где по стенам растут цветы
плесени, раздвинь свою комнату, обдери обои,
вымаж стены сгущёнкой – (один/сей)час с тобою
вписан в потолок паутин кватроченто – ты
в квадрате рук, обрамляя грудь,
слизывая горечь с подушки края,
влагая в желанье извечный труд,
собою мои прихоти повторяя».