Word Count

Помнишь это ощущение с остывшей кружкой в руке у заскорузлого окна с паутиной за пыльной тяжестью кулис красного бархата скрипучей сцены опустевшего зала вечнозелёного цвета на том этаже, где кончается лестница? Вечерние сумерки перетекают медленно распаляющимися фонарями в перебои чувства, но книга так и недочитана: она где-то далеко, недоступна для воспоминания о том, куда ты её положил, так же, как непоступны семенящие внизу по улице прохожие. А рядом чудом уцелевший рояль почему-то без стула и тебе негде присесть, чтобы не перепачкаться. Твоё рабочее место сторожа (стол с лампой, над ним ящик с ключами и топчан в раздевалке) внизу, но спускаться неохота, да и незачем. Ты делаешь шаг от поблёскивающего в темноте рояля к себе, и между вами (то есть, между тобой и… как бы тоже тобой; помнишь, в детстве ты часто чувствовал себя большой и тяжёлой каплей воды, перекатывающейся в огромном и пустом космосе) повисает неуклюжее молчание первой близости. Сейчас ты уже совсем другой. Но почему-то лучше сказать другая. Примерно, вот так:

Душа стояла у окна и пила чай. Вокруг царил беспорядок. На полу повсюду валялись разбросанные, пожелтевшие страницы скомканных радостей, на подоконнике пылились унылыми серыми стопками старые обиды и забытые горечи, в углу торчали обломки чьих-то недотянувшихся рук. Когда-то они обнимали её, закрывали глаза и пахли чужим домом. Надо бы прибраться, что-ли… Торопиться некуда, толку в этом никакого. По большому счёту, метрвосемьдесят её фигурки, выточённой мастером по современным 90/60/90 лекалам, никому не нужны, кроме случайно встреченных незнакомцев, которым Душа отдавалась безотчётно. Она приводила их сюда, на этот чердак, деревянный настил которого нервно поскрипывал при каждом их шаге, поцелуе, или объятии, и каждую минуту грозил обрушиться, погребя под свими обломками страсть, расшатавшую и подкосившую его своды. Казалось, они не замечали этого, часами напролёт проверяя её тело на упругость, выносливость и искушённость. А сегодня ей предстоит весь день стоять у окна и смотреть вниз на прохожих. Придётся упустить ещё одну ночь, чтобы ждать следующего утра. Утро – неподходящее время, нервные подёргивания души не видны при свете, а руки им же связаны. Может, дождаться дня? День – время проходящее: шаги прохожих, звон телефонов и стук ненужной, чужой жизни в священную дверь. Кое-как дотянуть до вечера, накачавшись кофеином, несбыточными желаниями и головной болью. Вечер – время безжалостно ускользающее, жестоко-одинокое, орущее своим закатным видом: “Всё! На сегодня всё кончено! Иди, отоспись!” И если только ночь смилостится и сведёт нас во сне, рефлекторные чувства застрянут в подушке, разорвут, разметают одеяло, оставят постыдные следы на простыне, потом заставят написать стихи, сесть в машину и колесить по голым улицам в неосуществимом стремлении то ли увидеть его наяву, то ли въехать в стену – иначе, лучше просто упустить эту ночь, дождаться следующего утра…

Судя по календарю, тебе скоро пятьдесят. Судя по дате, слова эти написаны десять лет назад, замышляясь началом большого романа. Судя по часам, скоро ещё одна ночь. И тогда совершенно непонятно – нужно ли бережно переписать всё буква в букву, или можно что-то подправить, а также, доживёт ли до утра пачка импортных сигарет, и не отнимет ли кто-нибудь у меня моё огромное одиночество, похожее на застрявший во рту леденец?

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *

3 × 3 =