Posts Categorized: Rhymes

Promise is a promise

Пустые обещания занимают в голове слишком много места:
«Я научусь любить тебя!» – сквозь зубы твердит невеста
днём, что, на глазах мрачнея и повернувшись спиной,
охотно выражает готовность назавтра вернуться к той,
о которой талдычил старый учитель литературы:
«Снять и выстирать потную рубаху – ну как не дура?»

Сбривая виски и вихры предыдущего шестистишия
освобождаю в голове место – становится тише; я
смеюсь и не верю рассветам – они уходят к другим
людям, львам, орлам, куропаткам – именно им
обещал некто Чехов (обворовав Шекспира) печальный круг.
Останусь с тобой: ты учись любить – пригодится вдруг…

День шестой

Понимаешь, время никуда не уходило –
болталось браслетом часов на руке,
пряталось в кустах, там, где ты любила,
било новогодними курантами по голове,

разбирало буквы в спешащих строчках,
переставляло с места на место фотки,
подбирало имя новорождённой дочке,
наливало мне пива и вдогонку водки,

складывало самолётики из страниц календаря,
бегало за автобусами от любимых и к ним,
училось морщинить кожу (вот это зря),
уходило под утро от тебя к другим,

копошилось в истории, перелистывая века,
покупало размером больше «на вырост»,
закапывало друзей чтоб уж наверняка,
первому встречному сдавалось на милость,

шарахало посуду в такт секундной стрелке,
успевало проскочить в вагон метро,
билось головой о пол, потолок и стенки,
но приносило зарплату в кармане пальто,

собирало воду руками и заваривало чай,
улетало в бессонный отпуск на ночь,
создавало мир за неделю, просто чтоб не скучать,
крушило будильник утром субботним рано,

роняло на экран телевизора слёзы,
боялось пройти мимо заветной цели,
просыпаясь, теряло слова и звонило в розыск,
собирало монеты, марки и дни недели,

играло на фортепьянах, обгоняя пальцы,
подрезало машины на перекрёстках,
когда было одиноко, пускало постояльцев,
начинало ремонт и пачкалось извёсткой,

вспоминало правила родного языка –
как же это там было: ча-ща, жи-ши…
вот незадача и можно ли сказать,
что время стояло, а это мы ушли?

День пятый

Рядом с креслом, где ты сидела
лежит собака. Запах тела
выветривается в окно.
По телевизору идёт кино
из жизни животных – лучше сложно
придумать тему. И осторожно
косясь на мутный экран, зверь
лижет рану. Хлопает дверь
на кухню. Водопроводный кран
считает по каплям дни, наполняя
до линии следа губ стакан.
На подоконнике таракан влезает
в след твоей мокрой руки. Журнал
сохраняет отметки ногтя. Бал
теней на стене вокруг портрета,
где ты с собакой на море летом.

День четвёртый

Что было раньше, чем ты зажгла свет? –
кофта, которую не разглядеть,
спешка знакомства, старый завет
не дописан, не надо пока шелестеть

углами потрёпанных губ, подбирая
слова клятв, обещаний и имена
всех разлучённых с тобой. Темнота
не знала, что значит страх; умирая,

смотрела в окно, удивляясь – недавно
руки искали ответа, бесправно
плечи на топкий матрас опускались,
слова неожиданно глохли, двух спален

смежная дверь не давала покоя
обоим. И тот, кто сейчас с тобою
уйдёт и избавит тебя от вранья –
из местоимений остаются лишь «ты» да «я».

День третий

Для того, чтобы твёрдо стоять на своём,
сначала неплохо создать бы сушу.
Потом на ней можно любить вдвоём,
петь, работать, или бить баклуши.

При рассмотрении любая твердь
состоит из неглаженного халата,
сломанной пудренницы, окрика «зверь!»
и затхлого запаха. И когда ты,

наконец, привыкаешь к другим углам
взгляда, дома, наклона тела,
сетуешь на постоянный бедлам,
натыкаясь на тапочки то и дело,

глаз в темноте различает берег
без имени, флага и языка,
кудрявые склоны, траву и вереск
и мшистую поросль. Наверняка,

аборигенок вангоговских – можно,
поскольку ещё неприрученный вид:
движенья резки, глаза осторожны,
нос разукрашен. Посёлок разбит

из хижин. В каждой – тотем вождя.
Утром просыпаешься в тёплой жиже
усталый после любви дождя.
Падает взгляд на газету; ниже

видишь на стуле помятый халат,
тапочки, сломанных пудренниц гору,
в миске вонючий вчерашний салат,
слышишь стенанья туземного вздора…

День второй

Слова оставляют на бумаге тень
контуров губ, след убитого комара.
Сегодня второй (стихо)творения день –
воду от воды отделять пора.

Воздух привык разжижаться в дождь,
в начале лета предвидя осень,
когда её снова и снова ждёшь,
пот рукавом вытирая – очень
жарко, вторая сигнальная сдохла,
в чатах новая буква: «дабл-ять» –
приличия не позволяют (вздох) на
каждую строчку её вставлять.

Скоро перестанут стучать за окном
на дороге, в висках, в груди.
Вернусь домой, забудусь сном –
ты сможешь туда ко мне придти?

В искре зажигалки погаснут звёзды,
из блеска зрачков возгорится пламя.
Ты в другом полушарии куришь. Я взрослый –
знаю, что если ждать – то годами.

Насущная иллюзия

Если долго копаться в книгах, то
можно надыбить трёшку – кстати
заложенную меж страниц у станции метро,
там, где герои романа расстались.
Поскольку всю неделю предоставлен себе
(а деньги есть) – можно позвать друзей,
но на эту валюту в данной стране
ни в кабак, ни в кино – только сдать в музей.

Волк отличается тем, что пьёт
от собаки, что, как известно, лакает.
Мужчина, по обыкновению, бьёт.
Женщина – если верить преданью – ласкает.
Больше особых различий нет. Слова напоминают траву,
прорастающую на размоченной промокашке:
«От каждой по способностям – каждой по труду»
(сегодня в борделе у нас “promo-action”).

Последней ночью аритмия бьётся в стекло
очков, взгляд дрожит 120 в минуту;
срок мотылихи ближе к утру истёк, но
рядом с больным виском жужжит: «не забуду –
в квартире, где по стенам растут цветы
плесени, раздвинь свою комнату, обдери обои,
вымаж стены сгущёнкой – (один/сей)час с тобою
вписан в потолок паутин кватроченто – ты
в квадрате рук, обрамляя грудь,
слизывая горечь с подушки края,
влагая в желанье извечный труд,
собою мои прихоти повторяя».

Buffoonery

Сегодня не устоять на московском ветре. За шторой
горизонтальное положение тел, в котором
«люди, львы, орлы и куропатки»
вжиться в образ партнёра падки.

Брошка ползёт вверх, как температура;
это не звезда, а окурок брошен. Дура
накрахмаленными воротниками разных величеств
прикрывает (разодранную) пропасть её девичеств.

Поднимали новые декорации: на полквартала
пухлое небо с редкими синяками,
Она не могла подняться – так устала
Мы перешли на «ты». Светало.

Traditional Edinburgh Sonnet Recipe

Две пинты эля уравняют всех 
туристов, местных. Выйдя из пивнушки
«я встретил вас», шотландскую дурнушку,
что звать Мари просила. Разве грех
весь божий день грызя наук орех,
шепнуть кому-то вечером на ушко
«любовь ещё,… быть может» сдвинем кружки
в предчувствии оплаченных утех.
 О милый, let me help you?
……………………………………… Нет, спасибо
 Ты хочешь кончить?
……………………………….. Разве что стихами,
под утро оттянув сюжетного изгиба
в шекспировской манере между нами,
когда поймёшь  чтобы меня представить хорошо,
раздвинуть надо ноги широко.

Ragtime Sonnet

Об этом я тоже писал  она
не умела любить, но часто была любимой
(если долго стоять у окна
видишь лишь отраженье). С пылу
щёк, поцарапанных щетиной
отшелушивались слова. Его
псалмы о любви, её  мольбы о пощаде.
Вперемежку с руганью площадной
и стуком в дверь, бегом
проходило время, и паутиной
зарастала картина вчерашней ссоры.
Сколько раз ещё хочешь (пока
отношения в стиле импресьонизма
мазками на простыне)? Который
час? Не получится, нам пора
(напоследок в зеркало поглядись-ка).

March 8th (an accident on the Red Square)

Кремлёвский ритм любви умелой бляди
не оставляет время на. Украдкой глядя
на достопримечательность ландшафта
(и память в пальцах грудь привычно гладя
подсказывает: к лобковому месту
не подходи под страхом казни и ареста)
процесс идёт уже в режиме авто,
на крестный ход мешочников из ГУМа
не обращая. В облаке мимозы
являет миру полупьяный мент
свой жезл поникший вяло, без угрозы
указывая на бедро, как монумент,
торчащее под возбуждённой луковицей храма
Василия Блаженного. От топота и шума
в висках галдят грачи – уж прилетели
к зубчатым башенкам кровати. На постели
разливы луж растаявшего срама.

The Fool on the Roof

Видел в окне, как движется тело
рывками. Медленно и неумело
губы стекла касались. Не надо
за занавеску прятаться взглядом.

На крыше закутает своей плащиной
ветер, ведь он мужчина.
С одеялом спать, как с женщиной –
чтобы удержать нужна причина.

И чтобы подойти к окну, с этой крыши
нужно сделать шаг. Расстояние
измеряется тем, кто услышит
топот ботинок в небесном сиянии.

Raining

Ты разворачивала шоколадку, и я проснулся от шуршания обёртки.
Оказалось, что это не ты, и не шоколадка, и не обёртка, а просто шумит дождь… Continue reading

On a Waltz Tune

Вам спать пора, Вам нужно на покой.
Часы, краснея, объявили полночь.
Он мог до Вас дотронуться рукой,
но Вам сказал лишь “полно, слышишь, полно…

Спокойной ночи и приятных снов”,
Воздушный поцелуй – и всё прощанье.
Ушёл к другой, с ней лёг без лишних слов,
Тем подтвердив скупые обещанья…

Pictures from Exibition

В кружку слёзы я собрал,
     Как милостыню божью –

 По друзьям прошёл,
     И каждый бросил по слезе;

 Кошка хвостиком махнула,
     Кружку уронила –

Человек прошёл –
     Окурок в луже затушил…

Подарили мне кулёк любви –
     Вся в сладкой пудре;

К празднику берёг –
     Попробовать не смел.

 Мышка пробежала,
     Хрумкая зубами –

 Грязный ворох крошек
     Ветер заметал…

Назло Фету

У меня на глазах раздевалась Осень,
Смывая последние краски. Впрочем,
Объятие рук не заменит шарф;
Слезы, конечно, известный шарм,
Но только дождь обратит вниманье
На мокрый профиль скул в тумане;
Все другие пройдут, протыкая взглядом –
Ангел невидим, когда она рядом,
Шелестя руками по мокрой коже
Джинс, на Осень так сильно похожа.