Posts Categorized: Words

J.S. Bach – Mass in B minor (BWV 232)

На следующий после моего рождения год, приехал Карл Рихтер, отыграл в большом зале консерватории и уехал. С тех пор я Высокую Мессу не слышал и поэтому не знал, что Бах – совершенно московский сочинитель. Неизбывное в своей чуть ли не пятнадцатиминутной продолжительности «Помилуй мя» вывалилось из телевизора и поволоклось за мной тем же настойчивым, выверенным шагом, той упрямой ходьбой по нечищенному снегу, через который обязательно надо вперёд и дальше. И холод – перевести дыхание и вдохнуть страшно. Поэтому у Баха целый хор – всю дорогу на одном выдохе. Никто не горланит, не орёт, всё очень просто – несмотря на слова – ясно, что молиться некому. Ушла, видно только спину, не обернётся. И теперь только держаться утоптанной серединки, как сокровенной темы, никому больше в этой темноте не видной да и не нужной. Ноги тяжелеют, заплетаются, путаются шестнадцатыми. Иногда подходят близко незнакомые то альты, то сопрано и подхватывают ту самую мою мелодию, о которой никто не должен был и догадываться. Пошленько так насвистывают, переиначивают мотивчик. Как же получилось, что то, что было только для неё, стало известно всем? Сам проговорился, или, может, неосмотрительно целовался на глазах у изумлённой публики? Клялся, обещал, прославлял, твердил «верую»? Вообщем, теперь понятно почему это последнее, что Бах написал и почему при жизни так и не услышал.

Невский

На Невском всё было не так. Сначала мы должны были купить водку. Много, на все деньги, собранные общагой. Потому что хоть и называется весна, но в марте холодно. Беготня по магазинам и толкание в потных очередях согревали ровно настолько, чтобы топать дальше, к следующему. Времени навалом – до вечера нас, а точнее нашего позвякивающего груза в двух сумках никто не хватится. Невский оказался неожиданно коротким, приведя нас, как в тупик, на набережную со львами.

Continue reading

Word Count

Помнишь это ощущение с остывшей кружкой в руке у заскорузлого окна с паутиной за пыльной тяжестью кулис красного бархата скрипучей сцены опустевшего зала вечнозелёного цвета на том этаже, где кончается лестница? Вечерние сумерки перетекают медленно распаляющимися фонарями в перебои чувства, но книга так и недочитана: она где-то далеко, недоступна для воспоминания о том, куда ты её положил, так же, как непоступны семенящие внизу по улице прохожие. А рядом чудом уцелевший рояль почему-то без стула и тебе негде присесть, чтобы не перепачкаться. Твоё рабочее место сторожа (стол с лампой, над ним ящик с ключами и топчан в раздевалке) внизу, но спускаться неохота, да и незачем. Ты делаешь шаг от поблёскивающего в темноте рояля к себе, и между вами (то есть, между тобой и… как бы тоже тобой; помнишь, в детстве ты часто чувствовал себя большой и тяжёлой каплей воды, перекатывающейся в огромном и пустом космосе) повисает неуклюжее молчание первой близости. Сейчас ты уже совсем другой. Но почему-то лучше сказать другая. Примерно, вот так:

Continue reading

Хамшуш

Солнце устало, раскраснелось от натуги, вдарило по пустырю, потом натужно вскарабкалось по стене высотки и обрушилось где-то далеко за грудастыми холмами. В пять часов наступила зима, а ведь ещё успеть в магазин, купить помидоров и картошки. И для этого не надо в Америку на пмж, а в соседнюю лавку зайти. Вот только дороги упрятаны опавшими листьями, и, пытаясь выбрать из них самые красивые, сбиваешься с пути. Во дворе дают сюиту для кошки, младенца и любовников. Чудом вернувшись домой с покупками, узнаёшь из интернета, что поколение родителей уходит также тихо, как пожухлые листья. Вспоминаешь, что завтра день рожденья мамы.

Сегодняшний день, в котором ты еле успел выкрикнуть «доброе утро», пронзительней и короче, чем вчерашний. А вчера ведь успел разглядеть и понравилась каждая проходящая мимо, а сейчас только вытянутые губы валяющейся рядом пустой бутылки вызывают фотографические потуги и уже скрываются в темноте также быстро, как заветные прохожие из поля зрения. Обрывки языка, на котором они болтали не годится для того, чтобы рассказать о выходе девичьих глаз в трансцендентый ноль; но они ушли именно туда, и поэтому остаётся только подкармливать настороженно подкрадывающихся с тыла котов, доставая из карманов и разбрасывая вокруг в художественном беспорядке заранее припасённые для неё орехи, конфеты и сигареты, что так и не осмелился предложить. От её ухода остаются лишь натюрморты, где фонарный свет успешно мимикрирует под лунный, развешивая сырные головки на столбах, по дороге к кафе, куда можно придти, сказав: “дайте мне из той бутылки вина, которое я пил полчаса назад за столиком у окна с шатенкой. Она была в запятнанном в горошек платье. Как её звали? Допустим, О. Разве имя, или цвет глаз, или вес, или даже запах вам объяснят наше желание, когда её пальцы начинают со скрипом скользить вверх-вниз по ножке бокала, а моя ладонь ласкает гладкое тельце кофейной чашки?

Дома сделаю себе кофе по-московски без молока и сахара. Мокрая ложка с тихим хрустом въедается в банку с растворимым кофе, и кипяток, наполняя кружку до краёв, оставляет прилипшие к стенкам комки чёрной горечи.

Smiley / Смелей

Он объяснялся в любви в семнадцать лет, в двадцать два года, в тридцать пять и ещё пару раз по пьяни, но, только умирая, понял, что сам не знает то, что хотел объяснить 🙂

 

Я часто думаю, что должен существовать специальный типографский знак, обозначающий улыбку, — нечто вроде выгнутой линии, лежащей навзничь скобки; именно этот значок я поставил бы вместо ответа на ваш вопрос.

Владимир Набоков (из интервью журналу New York Times, 1969).

Free to be free

Бельгийский вариант французского за зеленеющей бутылкой “стеллы” слева, украдкие взгляды из-под дыма третьей сигареты, на второй пересевшей на соседний столик справа, ашкеназкая наглость пухлокрылых воробьев, клюющих мой бутерброд, в моменты увлечения новеньким Беккетом, которому не мешают уличные гудки, радио вот уже шестьдесят лет независимого государства и мое желание успеть прочесть книгу за час, до того, как стемнеет и надо будет пойти в пункт А и сказать те слова, которых они все ждут, потом вернуться в безвозратно-удалившийся пункт Б, оставаясь в недоумении по поводу пункта В – того самого настолько загадочно-эльдорадного, что в задаче начисто отсутствует. Надо ли искать то, чего не просят? Все, что я должен этой весной, это сколько-то сиклей серебра официанту в городе, настолько мило прикидывающимся местом моего рождения, что только отсутствие подсолнечного масла на трамвайных путях (теоретически, могли бы здесь проходить) вдоль пруда (роль которого вынуждено исполнять пряное море) намекает на пошлое вранье в доказательстве существования бога. Остальное в приятном избытке: неизбежная грудь под переливающимися локонами блондинки, оказавшейся не только подающей разные надежды художницей, но и дочкой министра, сам министр, старательно обходящий рыжую псину рыгающего от светлого пива темного друга дочери, лысина заикающегося репортера в блютусной сбруе, старательно диктующего точки и запятые в завтрашний номер своей газетенки и непойми почему приседающие в наивном реверансе совершенно(молодо)летние особы посреди толчеи выставочного входа. Настоящесть ночной дороги успешно опровергается двумя бокалами коньяка в четырехмерном доме друга, по молодости пенсионного возраста плохо понимающего суть меня сегодня, но потчующего собственного изготовления бужениной и байками (и то и другое превосходно). Другой дом, где уже заснула запутавшись и устав двигать взад и вперед стрелки часов сама ночь, безразличен к моему возвращению. Уставший компьютер по старушечьи ворчливо шамкает винчестером, напоминая, что следующие в адженде мероприятия должны произойти через три часа двадцать минут. Только поздно, зря, напрасно – сегодняшний день протянется, оставаясь никогда незаконченным, непережитым – невыветривающаяся из башки смесь запахов кофе и неба.

August 31, 6pm

Лето на секундочку задумалось: уходить или задержаться ещё чуть-чуть? Всё ещё тёплый ветер перемещал прохожих вдоль тротуара, заставляя их торопливо семенить ножками и в спешке наступать на собственные тени, молча извивающиеся под ударами каблуков и набоек. Впрочем, потихоньку умолкал и свет, небрежно вырисовывая блондинок, шатенок и брюнеток на слипшемся фоне тающей асфальтом дороги и румяного неба, капающем сладостью карамельного мороженого. Различия между мужчинами и женщинами позолотились, и в растопленных красках начинался процесс химической реакции брожения, настоянный на дневных истериках, нежности, страхах и желаниях. Город краснел от предчувствия распущенной ночи, предусмотрительно кутующейся в темноту. Хотя утром будет довольно прохладно, так что никто не зардеется, застилая кровать и приводя себя в порядок. Как раз туда беззвучно уезжало такси. И, как слепая цветочница у Чаплина в “City Lights”, только по воображаемому хлопку закрывающейся двери, я понял, что и лето тоже ушло.

Forget-You-Not

Empty frames

Богиня цветов Флора, раздавая имена разным растениям, обошла вниманием скромный голубой цветок. Уже уходя, она услышала, как этот цветок тихо произнес: «Не забудь обо мне!» Разглядев его, Флора ответила: «Я тебя не забуду, не забудь и ты меня. Отныне твое имя будет незабудка» и нарекла его так, подарив способность навевать людям воспоминания.

Continue reading

Kinesthetic

Вложить свои дребезжащие нервы, дрожащие струны и сбитые пальцы в чёткие и однозначные коды, расположить их на строгих пяти линиях нотного стана и отдать вот этому вылизанному зубриле, которому не составит труда прочесть с листа незамысловатую по технике партитуру и выдавить сердечную недостаточность автора из-под клавиш под воспитанное внимание слушателей. Continue reading

Sweetie

Когда на свете не было ни меня, ни моей мамы, жила-была девочка. Однажды, к ней подошёл человек и начал рассказывать историю, приключившуюся с ним давным-давно:
– В одной деревне был очень глубокий колодец. Такой глубокий, что никто не мог зачерпнуть из него воды. А вода в нём была такая вкусная, такая сладкая…
– А откуда же люди знали, что вода вкусная, если её никто достать не мог? – перебила его девочка. Continue reading

Uncomfortable

Потерялась, подевалась куда-то. Пропала, исчезла, укралась, не вернулась книга, которую ты мне. По вечерам, сидя так рядом и подогнув одну. Стремительно-ровно-красивую под себя и шелестя. Ресницами, губами, страницами, слюнявя шаловливо-тонкий. Один из десяти, державших. Мои озверевшие восемьдесят килограммолет внизу. Continue reading

Venus de Мыло (анти-Пигмалион)

Наконец-то донёсся долгожданный звон будильника. Как будто в обычной утренней спешке, можно уже бежать в ванную, а там смыть с себя усталось, пот и неприкаянность прошедшей ночи. Не так-то просто отмыть руки. На них всегда остаётся слой жира, когда обнимаешь женщину. Continue reading

A Portrait

Немного скрипит на зубах. Это кто-то протёр пыль с моего лица, чуть сдвинул меня в сторону и тихо вышел из комнаты. Мне нельзя пошевелиться, потому что тогда все сразу поймут. А я стою в рамочке на полке и делаю вид. Но, кажется, они, всё-таки, о чём-то догадываются. Из-за неплотно прикрытой двери до меня доносится шёпот. Continue reading

A Cigarette

“Можно огоньку?” – дотянулась откуда-то из темноты, и одинокая сигарета вопросительно уставилась на него.
“На здоровье” – усмехнулся он, чиркая спичкой. Фигуристое пламя испуганно вздрогнуло и медленно двинулось в направлении белеющего луча сигареты.
Два силуэта сблизились, отделив от и без того непроглядной ночи абсолютно чёрное пространство шириной с локоть. Казалось, что глаза сами по себе, отдельно от лица, стыдливо кутающегося во мраке, наклонились к встрепенувшемуся огню. Continue reading

Свалиться с Неба

Небо не выдержало. А поначалу казалось таким надёжным, прочным и всеобъемлющим, что он, не задумываясь, приступил к осуществлению своего плана. “Пуститься во все тяжкие” – так, кажется, это называется теперь. Но тогда, лет десять тому назад, не хотелось искать слова. Это казалось мелочным, как подбирать кем-то оброненные копейки-медяшки с мостовой. Тогда надо было идти ва-банк, упиваясь собственным безрассудством и сдувая лёгкие препятствия тем ветром, что царил в голове. Continue reading

Private Life of Words

Слова бежали за ней вдогонку, пытаясь зацепиться за рукав, удержать, не дать уйти, задержать. Целая гурьба слов, маленьких, тёмных, приставучих, тянули к ней руки, дёргая за пальто. Только бы остановить её до того, как она свернёт за угол, где трамвай своим шумом и грохотом переедет маленькие тельца этих привязчвых созданий, изо всех сил пытающихся удержать её в своих цепких руках. Удержать и вернуть назад, в то мгновение, когда она позволяла им забавляться собою. Continue reading

A Date

Она так спешила на свидание, что почти не накрасилась. “Всё равно размажется, когда будем целоваться” – озорная мысль проскочила почти незамеченной. Куртка, лифт, старушки на лавочке, угол дома, и вот он, ждёт, нервно переступая с ноги на ногу. “Кони сытые, бьют копытами” – песня, что ли такая была, пронеслось в голове; а ещё почему-то захотелось подойти и спошлить, спросив, смотря дерзко и вызывающе прямо в глаза: Continue reading

Psycho

Полчаса на автобусе и час на метро в один конец. Да ещё в субботу и к первой паре. Поначалу знакомые удивлялись: “нужны тебе эти копейки за семинарские занятия”, а потом смирились и только изредка подкалывали: “ну, как там твой Ромео-первокурсник?”. Призывая на помощь все свои навыки психолога, она старательно отшучивалась, пытаясь не допустить волны румянца на щеках. На самом деле, первоначально возникший интерес был чисто профессиональным. На его рисунки она обратила внимание сразу, как только они легли на стол кафедры. Continue reading

Doorbells

Один звонок. Стало быть, к соседке. Но ни дети, ни внуки, ни почтальон с пенсией, ни пересыпанные тальком товарки по бриджу, как этого можно было бы ожидать от визитёров старушки, к ней не захаживают. Опять новое лицо. На этот раз женское, молодое. И опять глаза спрятаны. Надо будет послушать новости. Наверняка, кого-нибудь объявят в розыск, а мы больше никогда не встретим в нашем коридоре эту юную посетительницу, испуганно пробегающую под нашими взглядами.
Continue reading

Словоблудие (фу, стыд то какой)

По воскресеньям она не любила целоваться. А он пришёл сегодня, потому что хотелось потрогать. Счастье было завернуто в полотенце, в одной руке расчёска, в другой ножницы.
Они подходили друг к другу всё ближе (“какя подходящая пара” – умилялись старушки, внезапно наполнившие комнату; “какое неподходящее время” – злорадствовал проснувшийся будильник). Она двигалась ему навстречу, как Емеля, лёжа на кровати, а он спешил к ней, прислонившись к косяку двери. Continue reading

Plot

Терпеть больше невозможно. Стремительно распахивая всё, что на ней было, она, растекаясь краской, предоставила ему любоваться её дрожащей от напряжения фигурой, то тут, то там поблескивающей влагой. “Солёная” – отметил он с предвкушением, бросив её на раскалённое ложе. Она заелозила по нему, как по маслу. Можно просто сгореть от этого жара. Он хапал её своими огромными крепкими лопатами, круча и переворачивая со стороны в сторону. Она потекла. Струйки заливались повсюду, то смешиваясь с потом, то застывая в смущённой нерешительности. В дымном угаре, стараясь не выдать жгучую боль, она то шипела сквозь стиснутые зубы, то яростно слизывала брызги слюны, вырывавшиеся откуда-то из клокочущего нутра. Крепко зажав со всех сторон, он внезапно перебросил её с огня на холодный белый фарфор. Упруго подпрыгивая, выгибаясь и дрожа своими бледными формами, подставляя всю себя под его щупальца, стараясь вписаться и отпечататься каждой своей жилкой в его форме, она раздвигалась навстречу блестящему острию, уже окрасившемуся её соками. Она издала последний вздох, он отложил вилку, вытер салфеткой рот и очередной раз удивлённо подумал: “Интересно, ну почему же я так люблю яичницу?”

Mathematics and Fine Arts

Сначала, она считала, сколько раз они переспали. Он запоминал эти дни, стараясь вывести закономерность, раскладывая даты по неприводимым полиномам в полях Галуа. Позже, они стали подсчитывать “соотношение удовлетворения”, деля сумму их оргазмов в день на число раз, когда они кончили вместе. И пока не получалось заветной единицы, они не останавливались. Continue reading

September, 1st

Забегался, засуетился, замотался так, что вспомнил о начале осени, только посмотрев на календарь. Ничего удивительного – осени в этих краях почти что и не чувствуется. Завтра потепление и нет никакого шанса услышать, как потянет сквозняк, и посеревшее небо выветрит из смятой постели тёплый запах усталости, смешанный с духами. Вечнозелёные листья не вянут, ковриками высаженная трава не жухнет, никто не умирает у тебя на руках, не целует тебя последний раз за сегодня, не исчезает из поля зрения, несясь, сломя голову, на последний автобус. Continue reading