Смотришь в книгу — видишь фигу

В тот час, когда малышей, потерявших свои ведёрки, разводили с детской площадки по домам, и их радостные визги и неутешный рёв уступили место гомону вечерних птиц, провожающих усталое солнце в его последний путь, на балконе показался огромный, свежевыбритый, почему-то с запахом соседского дезодоранта, раздувшийся от удовольствия и явно навеселе ветер.

Увидев валяющуюся на кровати пухленькую книжку, раскрытую на странице с картинкой, он на мгновенье затих, и, помедлив секунду в нерешительности, прислонился, подбоченившись, к дверному проёму, чуть не застя собою напрочь весь покрытый рыжей испариной заката день, которому вообще-то уходить ну никак не хотелось, и оттого получалось это из рук вон плохо — медленно, неуклюже, угловато, ни с кем не попрощавшись и видимо уже навсегда. Почувствовав себя вдруг как-то неловко, неуверенно и зябко на сквозняке, книжка поёжилась, шелестнув страницами, а ветер принялся баловаться занавеской, то растягивая её в широкую бесцеремонную улыбку, то вытягивая в строгую, неподвижную струнку, стараясь попасть бегающей без царя в голове тенью на пухленький разворот. В недоумении от набежавшей круговерти книжка бросилась впопыхах перелистывать страницу за страницей, пытаясь хоть капельку разобраться и навести мало-мальски приличиствующий случаю порядок: на чётных правда, на нечётных вымысел. Или теперь всё наоборот? Вихрь мыслей, напечатанных мелким, убористым шрифтом на её бледных листках, проносился в голове: «Да что же это такое делается? Так вот ещё и развернёт на семнадцатой странице, где библиотечная печать — нельзя же её показывать первому встречному! Что же потом со мной будет? — пойду по рукам замызганным бестселлером в дешёвой бульварной брошюрке. А ведь у меня даже, вот, фронсипсис» — и книжка распласталась посреди кровати, гордо изогнув титульный лист. Увидев такое, ветер изумлённо присвистнул в щелях соседних окон и, пригнув пару веток, чтобы не загораживали, попытался разглядеть витиеватое название. Единственным известным ему способом сделать это было, хитро пришурившись, резким но точным и нежным дуновением ласково пригладить трепещущую страницу. Встрепенувшиеся с её глянцевитой поверхности блики чинно переползли со стены на потолок, освещая оттуда разворачиваюшиеся внизу события: расслабленные отвороты суперобложки, медленно и вкривь сползающей с переплёта, порозовевший форзац и даже чуть обнажившийся краешек жёсткого коленкора. Книжка беспорядочно замотала страницами из стороны в сторону. Если бы только она не была такой послушной и тихой, а умела бы смело и свободно кричать, то сейчас она бы читала себя вслух с выражением, смешивая и переставляя слова покрасивее и подлиннее с любых попадающих под руку страниц (типичная симптоматика сумеречного помрачения сознания, как и было написано на одной из них). Но тут буквы начали предательски бледнеть, широкие поля блекнуть, а ветер неожиданно сдулся и стих и, свернувшись клубком в дальнем углу комнаты, грустно подбросил в воздух с пригорошнью пыли новенькую закладку с блёстками. Последний его затяжной и приглушённый вздох походил то на всхлип, то на шёпот: «… прочитана и заброшена; кто-нибудь потом дочитает». Этим «кем-нибудь» был я, уснувший рядом и случайно выронивший закладку. Не помню, на чём остановился. Кажется, там что-то про ветер.

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *

seventeen − 14 =