J.S. Bach – Mass in B minor (BWV 232)

На следующий после моего рождения год, приехал Карл Рихтер, отыграл в большом зале консерватории и уехал. С тех пор я Высокую Мессу не слышал и поэтому не знал, что Бах – совершенно московский сочинитель. Неизбывное в своей чуть ли не пятнадцатиминутной продолжительности «Помилуй мя» вывалилось из телевизора и поволоклось за мной тем же настойчивым, выверенным шагом, той упрямой ходьбой по нечищенному снегу, через который обязательно надо вперёд и дальше. И холод – перевести дыхание и вдохнуть страшно. Поэтому у Баха целый хор – всю дорогу на одном выдохе. Никто не горланит, не орёт, всё очень просто – несмотря на слова – ясно, что молиться некому. Ушла, видно только спину, не обернётся. И теперь только держаться утоптанной серединки, как сокровенной темы, никому больше в этой темноте не видной да и не нужной. Ноги тяжелеют, заплетаются, путаются шестнадцатыми. Иногда подходят близко незнакомые то альты, то сопрано и подхватывают ту самую мою мелодию, о которой никто не должен был и догадываться. Пошленько так насвистывают, переиначивают мотивчик. Как же получилось, что то, что было только для неё, стало известно всем? Сам проговорился, или, может, неосмотрительно целовался на глазах у изумлённой публики? Клялся, обещал, прославлял, твердил «верую»? Вообщем, теперь понятно почему это последнее, что Бах написал и почему при жизни так и не услышал.

Promise is a promise

Пустые обещания занимают в голове слишком много места:
«Я научусь любить тебя!» – сквозь зубы твердит невеста
днём, что, на глазах мрачнея и повернувшись спиной,
охотно выражает готовность назавтра вернуться к той,
о которой талдычил старый учитель литературы:
«Снять и выстирать потную рубаху – ну как не дура?»

Сбривая виски и вихры предыдущего шестистишия
освобождаю в голове место – становится тише; я
смеюсь и не верю рассветам – они уходят к другим
людям, львам, орлам, куропаткам – именно им
обещал некто Чехов (обворовав Шекспира) печальный круг.
Останусь с тобой: ты учись любить – пригодится вдруг…

Невский

На Невском всё было не так. Сначала мы должны были купить водку. Много, на все деньги, собранные общагой. Потому что хоть и называется весна, но в марте холодно. Беготня по магазинам и толкание в потных очередях согревали ровно настолько, чтобы топать дальше, к следующему. Времени навалом – до вечера нас, а точнее нашего позвякивающего груза в двух сумках никто не хватится. Невский оказался неожиданно коротким, приведя нас, как в тупик, на набережную со львами.

Continue reading

Word Count

Помнишь это ощущение с остывшей кружкой в руке у заскорузлого окна с паутиной за пыльной тяжестью кулис красного бархата скрипучей сцены опустевшего зала вечнозелёного цвета на том этаже, где кончается лестница? Вечерние сумерки перетекают медленно распаляющимися фонарями в перебои чувства, но книга так и недочитана: она где-то далеко, недоступна для воспоминания о том, куда ты её положил, так же, как непоступны семенящие внизу по улице прохожие. А рядом чудом уцелевший рояль почему-то без стула и тебе негде присесть, чтобы не перепачкаться. Твоё рабочее место сторожа (стол с лампой, над ним ящик с ключами и топчан в раздевалке) внизу, но спускаться неохота, да и незачем. Ты делаешь шаг от поблёскивающего в темноте рояля к себе, и между вами (то есть, между тобой и… как бы тоже тобой; помнишь, в детстве ты часто чувствовал себя большой и тяжёлой каплей воды, перекатывающейся в огромном и пустом космосе) повисает неуклюжее молчание первой близости. Сейчас ты уже совсем другой. Но почему-то лучше сказать другая. Примерно, вот так:

Continue reading

День шестой

Понимаешь, время никуда не уходило –
болталось браслетом часов на руке,
пряталось в кустах, там, где ты любила,
било новогодними курантами по голове,

разбирало буквы в спешащих строчках,
переставляло с места на место фотки,
подбирало имя новорождённой дочке,
наливало мне пива и вдогонку водки,

складывало самолётики из страниц календаря,
бегало за автобусами от любимых и к ним,
училось морщинить кожу (вот это зря),
уходило под утро от тебя к другим,

копошилось в истории, перелистывая века,
покупало размером больше «на вырост»,
закапывало друзей чтоб уж наверняка,
первому встречному сдавалось на милость,

шарахало посуду в такт секундной стрелке,
успевало проскочить в вагон метро,
билось головой о пол, потолок и стенки,
но приносило зарплату в кармане пальто,

собирало воду руками и заваривало чай,
улетало в бессонный отпуск на ночь,
создавало мир за неделю, просто чтоб не скучать,
крушило будильник утром субботним рано,

роняло на экран телевизора слёзы,
боялось пройти мимо заветной цели,
просыпаясь, теряло слова и звонило в розыск,
собирало монеты, марки и дни недели,

играло на фортепьянах, обгоняя пальцы,
подрезало машины на перекрёстках,
когда было одиноко, пускало постояльцев,
начинало ремонт и пачкалось извёсткой,

вспоминало правила родного языка –
как же это там было: ча-ща, жи-ши…
вот незадача и можно ли сказать,
что время стояло, а это мы ушли?

День пятый

Рядом с креслом, где ты сидела
лежит собака. Запах тела
выветривается в окно.
По телевизору идёт кино
из жизни животных – лучше сложно
придумать тему. И осторожно
косясь на мутный экран, зверь
лижет рану. Хлопает дверь
на кухню. Водопроводный кран
считает по каплям дни, наполняя
до линии следа губ стакан.
На подоконнике таракан влезает
в след твоей мокрой руки. Журнал
сохраняет отметки ногтя. Бал
теней на стене вокруг портрета,
где ты с собакой на море летом.

День четвёртый

Что было раньше, чем ты зажгла свет? –
кофта, которую не разглядеть,
спешка знакомства, старый завет
не дописан, не надо пока шелестеть

углами потрёпанных губ, подбирая
слова клятв, обещаний и имена
всех разлучённых с тобой. Темнота
не знала, что значит страх; умирая,

смотрела в окно, удивляясь – недавно
руки искали ответа, бесправно
плечи на топкий матрас опускались,
слова неожиданно глохли, двух спален

смежная дверь не давала покоя
обоим. И тот, кто сейчас с тобою
уйдёт и избавит тебя от вранья –
из местоимений остаются лишь «ты» да «я».

День третий

Для того, чтобы твёрдо стоять на своём,
сначала неплохо создать бы сушу.
Потом на ней можно любить вдвоём,
петь, работать, или бить баклуши.

При рассмотрении любая твердь
состоит из неглаженного халата,
сломанной пудренницы, окрика «зверь!»
и затхлого запаха. И когда ты,

наконец, привыкаешь к другим углам
взгляда, дома, наклона тела,
сетуешь на постоянный бедлам,
натыкаясь на тапочки то и дело,

глаз в темноте различает берег
без имени, флага и языка,
кудрявые склоны, траву и вереск
и мшистую поросль. Наверняка,

аборигенок вангоговских – можно,
поскольку ещё неприрученный вид:
движенья резки, глаза осторожны,
нос разукрашен. Посёлок разбит

из хижин. В каждой – тотем вождя.
Утром просыпаешься в тёплой жиже
усталый после любви дождя.
Падает взгляд на газету; ниже

видишь на стуле помятый халат,
тапочки, сломанных пудренниц гору,
в миске вонючий вчерашний салат,
слышишь стенанья туземного вздора…

День второй

Слова оставляют на бумаге тень
контуров губ, след убитого комара.
Сегодня второй (стихо)творения день –
воду от воды отделять пора.

Воздух привык разжижаться в дождь,
в начале лета предвидя осень,
когда её снова и снова ждёшь,
пот рукавом вытирая – очень
жарко, вторая сигнальная сдохла,
в чатах новая буква: «дабл-ять» –
приличия не позволяют (вздох) на
каждую строчку её вставлять.

Скоро перестанут стучать за окном
на дороге, в висках, в груди.
Вернусь домой, забудусь сном –
ты сможешь туда ко мне придти?

В искре зажигалки погаснут звёзды,
из блеска зрачков возгорится пламя.
Ты в другом полушарии куришь. Я взрослый –
знаю, что если ждать – то годами.

Насущная иллюзия

Если долго копаться в книгах, то
можно надыбить трёшку – кстати
заложенную меж страниц у станции метро,
там, где герои романа расстались.
Поскольку всю неделю предоставлен себе
(а деньги есть) – можно позвать друзей,
но на эту валюту в данной стране
ни в кабак, ни в кино – только сдать в музей.

Волк отличается тем, что пьёт
от собаки, что, как известно, лакает.
Мужчина, по обыкновению, бьёт.
Женщина – если верить преданью – ласкает.
Больше особых различий нет. Слова напоминают траву,
прорастающую на размоченной промокашке:
«От каждой по способностям – каждой по труду»
(сегодня в борделе у нас “promo-action”).

Последней ночью аритмия бьётся в стекло
очков, взгляд дрожит 120 в минуту;
срок мотылихи ближе к утру истёк, но
рядом с больным виском жужжит: «не забуду –
в квартире, где по стенам растут цветы
плесени, раздвинь свою комнату, обдери обои,
вымаж стены сгущёнкой – (один/сей)час с тобою
вписан в потолок паутин кватроченто – ты
в квадрате рук, обрамляя грудь,
слизывая горечь с подушки края,
влагая в желанье извечный труд,
собою мои прихоти повторяя».

Buffoonery

Сегодня не устоять на московском ветре. За шторой
горизонтальное положение тел, в котором
«люди, львы, орлы и куропатки»
вжиться в образ партнёра падки.

Брошка ползёт вверх, как температура;
это не звезда, а окурок брошен. Дура
накрахмаленными воротниками разных величеств
прикрывает (разодранную) пропасть её девичеств.

Поднимали новые декорации: на полквартала
пухлое небо с редкими синяками,
Она не могла подняться – так устала
Мы перешли на «ты». Светало.

Traditional Edinburgh Sonnet Recipe

Две пинты эля уравняют всех 
туристов, местных. Выйдя из пивнушки
«я встретил вас», шотландскую дурнушку,
что звать Мари просила. Разве грех
весь божий день грызя наук орех,
шепнуть кому-то вечером на ушко
«любовь ещё,… быть может» сдвинем кружки
в предчувствии оплаченных утех.
 О милый, let me help you?
……………………………………… Нет, спасибо
 Ты хочешь кончить?
……………………………….. Разве что стихами,
под утро оттянув сюжетного изгиба
в шекспировской манере между нами,
когда поймёшь  чтобы меня представить хорошо,
раздвинуть надо ноги широко.

Хамшуш

Солнце устало, раскраснелось от натуги, вдарило по пустырю, потом натужно вскарабкалось по стене высотки и обрушилось где-то далеко за грудастыми холмами. В пять часов наступила зима, а ведь ещё успеть в магазин, купить помидоров и картошки. И для этого не надо в Америку на пмж, а в соседнюю лавку зайти. Вот только дороги упрятаны опавшими листьями, и, пытаясь выбрать из них самые красивые, сбиваешься с пути. Во дворе дают сюиту для кошки, младенца и любовников. Чудом вернувшись домой с покупками, узнаёшь из интернета, что поколение родителей уходит также тихо, как пожухлые листья. Вспоминаешь, что завтра день рожденья мамы.

Сегодняшний день, в котором ты еле успел выкрикнуть «доброе утро», пронзительней и короче, чем вчерашний. А вчера ведь успел разглядеть и понравилась каждая проходящая мимо, а сейчас только вытянутые губы валяющейся рядом пустой бутылки вызывают фотографические потуги и уже скрываются в темноте также быстро, как заветные прохожие из поля зрения. Обрывки языка, на котором они болтали не годится для того, чтобы рассказать о выходе девичьих глаз в трансцендентый ноль; но они ушли именно туда, и поэтому остаётся только подкармливать настороженно подкрадывающихся с тыла котов, доставая из карманов и разбрасывая вокруг в художественном беспорядке заранее припасённые для неё орехи, конфеты и сигареты, что так и не осмелился предложить. От её ухода остаются лишь натюрморты, где фонарный свет успешно мимикрирует под лунный, развешивая сырные головки на столбах, по дороге к кафе, куда можно придти, сказав: “дайте мне из той бутылки вина, которое я пил полчаса назад за столиком у окна с шатенкой. Она была в запятнанном в горошек платье. Как её звали? Допустим, О. Разве имя, или цвет глаз, или вес, или даже запах вам объяснят наше желание, когда её пальцы начинают со скрипом скользить вверх-вниз по ножке бокала, а моя ладонь ласкает гладкое тельце кофейной чашки?

Дома сделаю себе кофе по-московски без молока и сахара. Мокрая ложка с тихим хрустом въедается в банку с растворимым кофе, и кипяток, наполняя кружку до краёв, оставляет прилипшие к стенкам комки чёрной горечи.

Smiley / Смелей

Он объяснялся в любви в семнадцать лет, в двадцать два года, в тридцать пять и ещё пару раз по пьяни, но, только умирая, понял, что сам не знает то, что хотел объяснить 🙂

 

Я часто думаю, что должен существовать специальный типографский знак, обозначающий улыбку, — нечто вроде выгнутой линии, лежащей навзничь скобки; именно этот значок я поставил бы вместо ответа на ваш вопрос.

Владимир Набоков (из интервью журналу New York Times, 1969).

Ragtime Sonnet

Об этом я тоже писал  она
не умела любить, но часто была любимой
(если долго стоять у окна
видишь лишь отраженье). С пылу
щёк, поцарапанных щетиной
отшелушивались слова. Его
псалмы о любви, её  мольбы о пощаде.
Вперемежку с руганью площадной
и стуком в дверь, бегом
проходило время, и паутиной
зарастала картина вчерашней ссоры.
Сколько раз ещё хочешь (пока
отношения в стиле импресьонизма
мазками на простыне)? Который
час? Не получится, нам пора
(напоследок в зеркало поглядись-ка).

Free to be free

Бельгийский вариант французского за зеленеющей бутылкой “стеллы” слева, украдкие взгляды из-под дыма третьей сигареты, на второй пересевшей на соседний столик справа, ашкеназкая наглость пухлокрылых воробьев, клюющих мой бутерброд, в моменты увлечения новеньким Беккетом, которому не мешают уличные гудки, радио вот уже шестьдесят лет независимого государства и мое желание успеть прочесть книгу за час, до того, как стемнеет и надо будет пойти в пункт А и сказать те слова, которых они все ждут, потом вернуться в безвозратно-удалившийся пункт Б, оставаясь в недоумении по поводу пункта В – того самого настолько загадочно-эльдорадного, что в задаче начисто отсутствует. Надо ли искать то, чего не просят? Все, что я должен этой весной, это сколько-то сиклей серебра официанту в городе, настолько мило прикидывающимся местом моего рождения, что только отсутствие подсолнечного масла на трамвайных путях (теоретически, могли бы здесь проходить) вдоль пруда (роль которого вынуждено исполнять пряное море) намекает на пошлое вранье в доказательстве существования бога. Остальное в приятном избытке: неизбежная грудь под переливающимися локонами блондинки, оказавшейся не только подающей разные надежды художницей, но и дочкой министра, сам министр, старательно обходящий рыжую псину рыгающего от светлого пива темного друга дочери, лысина заикающегося репортера в блютусной сбруе, старательно диктующего точки и запятые в завтрашний номер своей газетенки и непойми почему приседающие в наивном реверансе совершенно(молодо)летние особы посреди толчеи выставочного входа. Настоящесть ночной дороги успешно опровергается двумя бокалами коньяка в четырехмерном доме друга, по молодости пенсионного возраста плохо понимающего суть меня сегодня, но потчующего собственного изготовления бужениной и байками (и то и другое превосходно). Другой дом, где уже заснула запутавшись и устав двигать взад и вперед стрелки часов сама ночь, безразличен к моему возвращению. Уставший компьютер по старушечьи ворчливо шамкает винчестером, напоминая, что следующие в адженде мероприятия должны произойти через три часа двадцать минут. Только поздно, зря, напрасно – сегодняшний день протянется, оставаясь никогда незаконченным, непережитым – невыветривающаяся из башки смесь запахов кофе и неба.

August 31, 6pm

Лето на секундочку задумалось: уходить или задержаться ещё чуть-чуть? Всё ещё тёплый ветер перемещал прохожих вдоль тротуара, заставляя их торопливо семенить ножками и в спешке наступать на собственные тени, молча извивающиеся под ударами каблуков и набоек. Впрочем, потихоньку умолкал и свет, небрежно вырисовывая блондинок, шатенок и брюнеток на слипшемся фоне тающей асфальтом дороги и румяного неба, капающем сладостью карамельного мороженого. Различия между мужчинами и женщинами позолотились, и в растопленных красках начинался процесс химической реакции брожения, настоянный на дневных истериках, нежности, страхах и желаниях. Город краснел от предчувствия распущенной ночи, предусмотрительно кутующейся в темноту. Хотя утром будет довольно прохладно, так что никто не зардеется, застилая кровать и приводя себя в порядок. Как раз туда беззвучно уезжало такси. И, как слепая цветочница у Чаплина в “City Lights”, только по воображаемому хлопку закрывающейся двери, я понял, что и лето тоже ушло.

Forget-You-Not

Empty frames

Богиня цветов Флора, раздавая имена разным растениям, обошла вниманием скромный голубой цветок. Уже уходя, она услышала, как этот цветок тихо произнес: «Не забудь обо мне!» Разглядев его, Флора ответила: «Я тебя не забуду, не забудь и ты меня. Отныне твое имя будет незабудка» и нарекла его так, подарив способность навевать людям воспоминания.

Continue reading

March 8th (an accident on the Red Square)

Кремлёвский ритм любви умелой бляди
не оставляет время на. Украдкой глядя
на достопримечательность ландшафта
(и память в пальцах грудь привычно гладя
подсказывает: к лобковому месту
не подходи под страхом казни и ареста)
процесс идёт уже в режиме авто,
на крестный ход мешочников из ГУМа
не обращая. В облаке мимозы
являет миру полупьяный мент
свой жезл поникший вяло, без угрозы
указывая на бедро, как монумент,
торчащее под возбуждённой луковицей храма
Василия Блаженного. От топота и шума
в висках галдят грачи – уж прилетели
к зубчатым башенкам кровати. На постели
разливы луж растаявшего срама.

The Fool on the Roof

Видел в окне, как движется тело
рывками. Медленно и неумело
губы стекла касались. Не надо
за занавеску прятаться взглядом.

На крыше закутает своей плащиной
ветер, ведь он мужчина.
С одеялом спать, как с женщиной –
чтобы удержать нужна причина.

И чтобы подойти к окну, с этой крыши
нужно сделать шаг. Расстояние
измеряется тем, кто услышит
топот ботинок в небесном сиянии.

Kinesthetic

Вложить свои дребезжащие нервы, дрожащие струны и сбитые пальцы в чёткие и однозначные коды, расположить их на строгих пяти линиях нотного стана и отдать вот этому вылизанному зубриле, которому не составит труда прочесть с листа незамысловатую по технике партитуру и выдавить сердечную недостаточность автора из-под клавиш под воспитанное внимание слушателей. Continue reading

Raining

Ты разворачивала шоколадку, и я проснулся от шуршания обёртки.
Оказалось, что это не ты, и не шоколадка, и не обёртка, а просто шумит дождь… Continue reading

Sweetie

Когда на свете не было ни меня, ни моей мамы, жила-была девочка. Однажды, к ней подошёл человек и начал рассказывать историю, приключившуюся с ним давным-давно:
– В одной деревне был очень глубокий колодец. Такой глубокий, что никто не мог зачерпнуть из него воды. А вода в нём была такая вкусная, такая сладкая…
– А откуда же люди знали, что вода вкусная, если её никто достать не мог? – перебила его девочка. Continue reading

Uncomfortable

Потерялась, подевалась куда-то. Пропала, исчезла, укралась, не вернулась книга, которую ты мне. По вечерам, сидя так рядом и подогнув одну. Стремительно-ровно-красивую под себя и шелестя. Ресницами, губами, страницами, слюнявя шаловливо-тонкий. Один из десяти, державших. Мои озверевшие восемьдесят килограммолет внизу. Continue reading

Venus de Мыло (анти-Пигмалион)

Наконец-то донёсся долгожданный звон будильника. Как будто в обычной утренней спешке, можно уже бежать в ванную, а там смыть с себя усталось, пот и неприкаянность прошедшей ночи. Не так-то просто отмыть руки. На них всегда остаётся слой жира, когда обнимаешь женщину. Continue reading

A Portrait

Немного скрипит на зубах. Это кто-то протёр пыль с моего лица, чуть сдвинул меня в сторону и тихо вышел из комнаты. Мне нельзя пошевелиться, потому что тогда все сразу поймут. А я стою в рамочке на полке и делаю вид. Но, кажется, они, всё-таки, о чём-то догадываются. Из-за неплотно прикрытой двери до меня доносится шёпот. Continue reading

A Cigarette

“Можно огоньку?” – дотянулась откуда-то из темноты, и одинокая сигарета вопросительно уставилась на него.
“На здоровье” – усмехнулся он, чиркая спичкой. Фигуристое пламя испуганно вздрогнуло и медленно двинулось в направлении белеющего луча сигареты.
Два силуэта сблизились, отделив от и без того непроглядной ночи абсолютно чёрное пространство шириной с локоть. Казалось, что глаза сами по себе, отдельно от лица, стыдливо кутающегося во мраке, наклонились к встрепенувшемуся огню. Continue reading

On a Waltz Tune

Вам спать пора, Вам нужно на покой.
Часы, краснея, объявили полночь.
Он мог до Вас дотронуться рукой,
но Вам сказал лишь “полно, слышишь, полно…

Спокойной ночи и приятных снов”,
Воздушный поцелуй – и всё прощанье.
Ушёл к другой, с ней лёг без лишних слов,
Тем подтвердив скупые обещанья…

Свалиться с Неба

Небо не выдержало. А поначалу казалось таким надёжным, прочным и всеобъемлющим, что он, не задумываясь, приступил к осуществлению своего плана. “Пуститься во все тяжкие” – так, кажется, это называется теперь. Но тогда, лет десять тому назад, не хотелось искать слова. Это казалось мелочным, как подбирать кем-то оброненные копейки-медяшки с мостовой. Тогда надо было идти ва-банк, упиваясь собственным безрассудством и сдувая лёгкие препятствия тем ветром, что царил в голове. Continue reading

Pictures from Exibition

В кружку слёзы я собрал,
     Как милостыню божью –

 По друзьям прошёл,
     И каждый бросил по слезе;

 Кошка хвостиком махнула,
     Кружку уронила –

Человек прошёл –
     Окурок в луже затушил…

Подарили мне кулёк любви –
     Вся в сладкой пудре;

К празднику берёг –
     Попробовать не смел.

 Мышка пробежала,
     Хрумкая зубами –

 Грязный ворох крошек
     Ветер заметал…

Private Life of Words

Слова бежали за ней вдогонку, пытаясь зацепиться за рукав, удержать, не дать уйти, задержать. Целая гурьба слов, маленьких, тёмных, приставучих, тянули к ней руки, дёргая за пальто. Только бы остановить её до того, как она свернёт за угол, где трамвай своим шумом и грохотом переедет маленькие тельца этих привязчвых созданий, изо всех сил пытающихся удержать её в своих цепких руках. Удержать и вернуть назад, в то мгновение, когда она позволяла им забавляться собою. Continue reading

A Date

Она так спешила на свидание, что почти не накрасилась. “Всё равно размажется, когда будем целоваться” – озорная мысль проскочила почти незамеченной. Куртка, лифт, старушки на лавочке, угол дома, и вот он, ждёт, нервно переступая с ноги на ногу. “Кони сытые, бьют копытами” – песня, что ли такая была, пронеслось в голове; а ещё почему-то захотелось подойти и спошлить, спросив, смотря дерзко и вызывающе прямо в глаза: Continue reading

Psycho

Полчаса на автобусе и час на метро в один конец. Да ещё в субботу и к первой паре. Поначалу знакомые удивлялись: “нужны тебе эти копейки за семинарские занятия”, а потом смирились и только изредка подкалывали: “ну, как там твой Ромео-первокурсник?”. Призывая на помощь все свои навыки психолога, она старательно отшучивалась, пытаясь не допустить волны румянца на щеках. На самом деле, первоначально возникший интерес был чисто профессиональным. На его рисунки она обратила внимание сразу, как только они легли на стол кафедры. Continue reading

Doorbells

Один звонок. Стало быть, к соседке. Но ни дети, ни внуки, ни почтальон с пенсией, ни пересыпанные тальком товарки по бриджу, как этого можно было бы ожидать от визитёров старушки, к ней не захаживают. Опять новое лицо. На этот раз женское, молодое. И опять глаза спрятаны. Надо будет послушать новости. Наверняка, кого-нибудь объявят в розыск, а мы больше никогда не встретим в нашем коридоре эту юную посетительницу, испуганно пробегающую под нашими взглядами.
Continue reading

Словоблудие (фу, стыд то какой)

По воскресеньям она не любила целоваться. А он пришёл сегодня, потому что хотелось потрогать. Счастье было завернуто в полотенце, в одной руке расчёска, в другой ножницы.
Они подходили друг к другу всё ближе (“какя подходящая пара” – умилялись старушки, внезапно наполнившие комнату; “какое неподходящее время” – злорадствовал проснувшийся будильник). Она двигалась ему навстречу, как Емеля, лёжа на кровати, а он спешил к ней, прислонившись к косяку двери. Continue reading

Plot

Терпеть больше невозможно. Стремительно распахивая всё, что на ней было, она, растекаясь краской, предоставила ему любоваться её дрожащей от напряжения фигурой, то тут, то там поблескивающей влагой. “Солёная” – отметил он с предвкушением, бросив её на раскалённое ложе. Она заелозила по нему, как по маслу. Можно просто сгореть от этого жара. Он хапал её своими огромными крепкими лопатами, круча и переворачивая со стороны в сторону. Она потекла. Струйки заливались повсюду, то смешиваясь с потом, то застывая в смущённой нерешительности. В дымном угаре, стараясь не выдать жгучую боль, она то шипела сквозь стиснутые зубы, то яростно слизывала брызги слюны, вырывавшиеся откуда-то из клокочущего нутра. Крепко зажав со всех сторон, он внезапно перебросил её с огня на холодный белый фарфор. Упруго подпрыгивая, выгибаясь и дрожа своими бледными формами, подставляя всю себя под его щупальца, стараясь вписаться и отпечататься каждой своей жилкой в его форме, она раздвигалась навстречу блестящему острию, уже окрасившемуся её соками. Она издала последний вздох, он отложил вилку, вытер салфеткой рот и очередной раз удивлённо подумал: “Интересно, ну почему же я так люблю яичницу?”

Mathematics and Fine Arts

Сначала, она считала, сколько раз они переспали. Он запоминал эти дни, стараясь вывести закономерность, раскладывая даты по неприводимым полиномам в полях Галуа. Позже, они стали подсчитывать “соотношение удовлетворения”, деля сумму их оргазмов в день на число раз, когда они кончили вместе. И пока не получалось заветной единицы, они не останавливались. Continue reading

Legs

Сидеть на корточках (да, знаю, что это зэковская привычка) и рисовать ноги прохожих, поплёвывая семечки (ещё раз, пардон за жанр)…


Continue reading

Назло Фету

У меня на глазах раздевалась Осень,
Смывая последние краски. Впрочем,
Объятие рук не заменит шарф;
Слезы, конечно, известный шарм,
Но только дождь обратит вниманье
На мокрый профиль скул в тумане;
Все другие пройдут, протыкая взглядом –
Ангел невидим, когда она рядом,
Шелестя руками по мокрой коже
Джинс, на Осень так сильно похожа.

September, 1st

Забегался, засуетился, замотался так, что вспомнил о начале осени, только посмотрев на календарь. Ничего удивительного – осени в этих краях почти что и не чувствуется. Завтра потепление и нет никакого шанса услышать, как потянет сквозняк, и посеревшее небо выветрит из смятой постели тёплый запах усталости, смешанный с духами. Вечнозелёные листья не вянут, ковриками высаженная трава не жухнет, никто не умирает у тебя на руках, не целует тебя последний раз за сегодня, не исчезает из поля зрения, несясь, сломя голову, на последний автобус. Continue reading