Еже­ми­нут­но то вздра­ги­вая, то цепе­нея от испу­га, стре­лоч­ка семе­ни­ла мел­ки­ми шаж­ка­ми от рис­ки к рис­ке. Вре­ме­ни помеч­тать, или даже про­сто пораз­мыс­лить, взве­сить сле­ду­ю­щий ход нико­гда не оста­ва­лось. С момен­та рож­де­ния, хит­ро скры­тая швей­цар­ским масте­ром на месте серд­ца несго­вор­чи­вая сталь­ная пру­жи­на упря­мо тор­ка­ла, тол­ка­лась лок­тя­ми во все сто­ро­ны, раз­да­вая пин­ки анкер­ной вил­ке и опле­ухи рас­се­ян­ным махо­ви­кам с уны­лы­ми шесте­рён­ка­ми. Без огляд­ки назад, два­дцать четы­ре про­бе­га в день, как зашо­рен­ная лошадь по кру­го­вой арене вдоль моно­тон­но рас­став­лен­ных от одно­го до две­на­дца­ти вер­сто­вых стол­бов под сво­дом стек­лян­ной крыш­ки с до боли зна­ко­мы­ми цара­пи­на­ми, про­тя­нув­ши­ми­ся одна око­ло четы­рёх минут, а дру­гая без пят­на­дца­ти. С непоз­во­ли­тель­ной рос­ко­шью зад­не­го чис­ла ясно, что на пер­вых мину­тах сто­и­ло серьёз­но задер­жать­ся, и, веро­ят­нее все­го, граф, так и не дождав­шись полу­но­чи, не взвёл бы курок и не бывать этой зло­по­луч­ной цара­пине. А вот без чет­вер­ти сле­до­ва­ло пото­ро­пить­ся, поспе­шить, не меш­кать и, забе­гая впе­рёд, пред­ви­деть наби­ра­ю­щий от пер­ро­на ход поезд и видав­шие вся­кое, но толь­ко не скрип колёс о цифер­блат, мно­го­стра­даль­ные и береж­но хра­ни­мые в теп­ле муф­ты часы (здесь так и про­сит­ся “с люби­мой руки”) Врон­ско­го (но у гадё­ны­ша были кар­ман­ные). Да и почти все осталь­ные деле­ния, штри­хи и заруб­ки еже­час­но моро­чи­ли изящ­ный нако­неч­ник тон­кой стре­лоч­ки сво­и­ми зануд­ны­ми “а вот если бы ты не нес­лась как уго­ре­лая, он бы вер­нул­ся домой вовре­мя”, или “ну же, быст­рее – не дай им рас­смот­реть друг дру­га, пусть влюб­ля­ют­ся”. Самая боль­шая рис­ка, та, что навер­ху, име­ла обык­но­ве­ние бли­же к полу­но­чи твер­дить свои тём­ные закли­на­ния: “не взду­май пере­сту­пить через меня”. Когда стре­лоч­ка пере­хо­ди­ла во вто­рую поло­ви­ну, музы­ка немно­го сти­ха­ла, и на её мато­вых веках бле­сте­ла еле замет­ная испа­ри­на, а, про­бе­гая по анфи­ла­де 6–7‑8–9‑10, пла­тье сно­ва раз­ве­ва­лось, остав­ляя тол­стый часо­вой ука­за­тель тупо пялить­ся вслед. Ино­гда, как пра­ви­ло, око­ло без пяти, ей ста­но­ви­лось то груст­но, отто­го что ста­рый круг закан­чи­ва­ет­ся, то лег­ко, пото­му что новый круг вот-вот нач­нёт­ся. Каза­лось, этим взлё­там и паде­ни­ям быть все­гда, пока одна­жды, при­мер­но на два­дца­ти­вось­ми, внут­ри что-то не хруст­ну­ло – нена­вист­ная пру­жи­на лоп­ну­ла от нако­пив­шей­ся зло­сти, и стре­лоч­ка, так ниче­го и не поняв, остановилась.

Её зва­ли Шахаф. С Анто­ном она позна­ко­ми­лась недав­но, во вре­мя одно­го из сво­их пере­лё­тов вдоль побе­ре­жья Адри­а­ти­ки. Его тогдаш­няя жена, Нина, дре­ма­ла в шез­лон­ге, укрыв пана­мой лицо с очка­ми и пло­хим настро­е­ни­ем на нём. Огля­дев бес­по­мощ­ным взгля­дом бивак, Антон при­тя­нул побли­же кор­зи­ну с про­ви­зи­ей и, выудив из недр све­жую гор­бу­ху, при­нял­ся ска­ты­вать мяки­ши. Сле­пив с деся­ток и выстро­ив шари­ки в ряд на краю лежа­ка, Антон пере­шёл к пла­но­мер­но­му и после­до­ва­тель­но­му обстре­лу супру­ги. Отёк­шие от жары паль­цы лени­лись, щелч­ки выхо­ди­ли хуже неку­да, и хлеб­ные крош­ки раз­ле­та­лись вкривь и вкось. Осто­рож­но пере­сту­пая по пес­ку у нерв­ной кром­ки воды, Шахаф немно­го при­бли­зи­лась и подо­бра­ла один из дока­тив­ших­ся до неё шари­ков. Он пах дере­вен­ским хле­бом, солё­ным вет­ром, южным вече­ром и пот­ны­ми рука­ми Анто­на. Шахаф велась на при­ман­ку в пол­ной уве­рен­но­сти, что сего­дня даль­ше лететь не сто­ит. Может быть, завтра.